Ганконер, или Гян-канна, Люборечник

Ganconner, or gean-cannah, the Love-Talker

Эльф, который являлся в уединенных долинах, покуривая дудин, то есть, короткую глиняную трубку, и совращал сельских девушек, после чего исчезал, оставляя их чахнуть и умирать. Стихотворение Этны Карбери «Люборечник» описывает его исчерпывающе:

I met the Love-Talker one eve in the glen,
He was handsomer than any of our handsome young men,
His eyes were blacker than the sloe, his voice sweeter far
Then the crooning of old Kevin's pipes beyond in Coolnagar.
Я повстречала Люборечника однажды вечером в глене,
Он был прекраснее всех наших юных красавцев,
Глаза его были чернее ягод терна, голос много слаще
Волынки старого Кевина в дальнем Кулнагаре.
I was bound for the milking with a hear fair and free –
My grief! my grief! that bitter hour drained the life from me;
I thought him human lover, though his lips on mine were cold,
And the breath of death blew keen on me within his hold.
А я шла доить коров с сердцем легким и чистым –
О, горе мне, горе! Тот горький час выпил из меня жизнь;
Я приняла его за человека, хоть его поцелуи были холодны,
И дыхание смерти повеяло на меня в его объятьях.
I know not what way he came, no shadow fell behind,
But all the sighing rushes swayed beneath a faery wind,
The thrush ceased its singing, a mist crept about,
We two clung together – with the world shut out.
Не знаю, откуда пришел он, тени не было у него,
Лишь тростники вздыхали под эльфийским ветром,
Дрозд умолк, заклубился туман,
Мы слились вместе – и мир остался в стороне.
Beyond the ghostly mist I could hear my cattle low,
The little cow from Ballina, clean as driven snow,
The dun cow from Kerry, the roan from Inisheer,
Oh, pitiful their calling – and his whispers in my ear!
За призрачным туманом я слышала мычанье моих коров,
Коровки из Баллины, белой, как снег,
Буренки из Керри, бычка с Инишира,
О, жалобно звали они – а он нашептывал мне в ухо!
His eyes were a fire; his words were a snare;
I cried my mother's name, but no help was there;
I made the blessed Sign; then he gave a dreary moan,
A wisp of cloud went floating by, and I stood alone.
Глаза его горели огнем, слова его были, как силки;
Я выкрикнула имя матери, но помощи не было в том;
Я осенила себя благословенным Знаком; тогда он страшно взвыл,
Проплыл мимо клуб тумана, и я осталась одна.
Running ever through my head, is an old-time rune –
'Who meets the Love-Talker must weave her shroud soon.'
My mother's face is furrowed with the salt tears that fall,
But the kind eyes of my father are the saddest sight of all.
В голове моей звучали лишь старинные слова:
"Кто повстречает Люборечника – пусть шьет себе саван".
Лицо моей матери изрыли соленые слезы,
Но добрые глаза отца печальнее всего на свете.
I have spun the fleecy lint, and now my wheel is still,
The linen length is woven for my shroud fine and chill,
I shall stretch me on the bed where a happy maid I lay –
Pray for the soul of Mair Og at dawning of the day!
Я пряла пушистую пряжу, теперь моя прялка молчит,
Выткан льняной мой саван, белый и холодный,
И я лягу на постель, где спала счастливой девушкой –
Молитесь за душу Мэйри Ог на закате дня!

В то же время, в истории из "Дублинского и лондонского журнала", которую Йейтс приводит в своих "Ирландских волшебных и народных сказках" (стр. 206-11), ганконеры появляются большим отрядом и играют в мяч, как обычные Дине-Ши; они же утащили корову бедной вдовы в подводную волшебную страну на дне озера Лохли.

[Мотив: F301.2]